Последние протесты в Иране являются признаком не революции, а длительного процесса преобразований. Режим сегодня может удержаться, но разрыв между ним и обществом не сокращается, а наоборот, углубляется.
Доцент кафедры международных отношений университета Мармара Бильгехан Алагёз написал для издания «АА Аналитика» статью о последней ситуации с протестами в Иране и масштабах социального раскола.
*
Иран — это страна, которая почти всю свою современную историю прожила в протестах, социальных волнениях и периодических потрясениях. От табачных протестов (1890–1892) до Конституционной революции (1905–1911), от Исламской революции (1978–1979) Зеленому движению (2009) и демонстрациям за права женщин, жизнь и свободу (2022) — эта длинная цепочка событий показывает, что протесты в Иране — не исключение, а один из основополагающих элементов политической жизни. Большая часть этих протестов исторически начиналась с экономических требований, но со временем углублялась в политические, культурные и идентичностные протесты.
Каковы причины протестов?
Последний всплеск протестов, начавшийся 28 декабря 2025 года, также является частью этой исторической непрерывности. Достижение рекордного уровня валютного курса привело к тому, что торговцы, особенно в торговых центрах Тегерана, закрыли свои магазины в знак протеста. Такое экономическое недовольство неудивительно. Иран уже давно находится под тяжелыми санкциями из-за политики «максимального давления», начатой США в 2018 году. 12-дневный конфликт с Израилем в июне 2025 года еще больше усугубил хрупкость экономики, но настоящий перелом произошел в сентябре 2025 года, когда Великобритания, Франция и Германия в рамках Совместного всеобъемлющего плана действий (СВПД) задействовали «триггерный механизм», в результате чего санкции Организации Объединенных Наций (ООН) вновь вступили в силу.
Сегодня протесты, которые продолжаются уже 19 дней, неизбежно вызывают вопрос: «Иран снова переживает 1979 год?», но это сравнение вводит в заблуждение. Успех Исламской революции 1979 года нельзя объяснить только массовой мобилизацией. Основным определяющим фактором был институциональный развал на верхушке режима. Решающую роль сыграли тяжелая болезнь шаха Мухаммеда Реза Пехлеви, слабая идеологическая лояльность силовых структур и наличие харизматичного лидера, способного установить прямую связь с обществом. Согласно верованиям двенадцати имамов шиитов, каждый человек должен выбрать для себя высшего знатока (мерце-и таклид) в области науки, благочестия и справедливости и следовать его фетвам. Кроме того, поддержка Хомейни со стороны таких важных религиозных авторитетов, как аятолла Шариатмедари, к которому особенно привязаны иранские турки, обеспечила революции широкую общественную поддержку.
Сегодня же такого объединяющего, харизматичного лидера нет. Единственное имя, которое привлекает внимание, — это старший сын свергнутого шаха, Реза Пехлеви, который уже 46 лет не посещал страну. То, что на улицах, особенно молодежь, вывешивает фотографии Пехлеви и использует флаг монархического периода, является отражением усилившегося в последние годы персидского национализма. Этот новый тип национализма, который выступает против Исламской революции и по сути своей содержит в себе противостояние между турками и арабами, стремится к доминированию в стране, особенно в период после ухода иранского лидера Али Хаменеи, и использует протесты в качестве инструмента наряду с существующим геополитическим давлением. Однако эта ситуация является одной из основных причин ограниченности поддержки протестов.
Приводят ли протесты к постоянному расколу общества?
Последняя волна протестов сделала различие между сторонниками и противниками режима в иранском обществе более заметным и резким, но это различие еще не превратилось в институционализированный внутренний раскол. Основная причина этого заключается в том, что государство по-прежнему обладает очень сильной репрессивной мощью, а оппозиция раздроблена. Вместе с тем, особенно среди молодого поколения, разрыв связей с режимом становится постоянным социологическим явлением. Хотя в краткосрочной перспективе это не приведет к смене режима, в долгосрочной перспективе это приведет к необратимому размыванию общественного договора.
Президентские выборы, первый тур которых состоялся 28 июня, а второй — 5 июля 2024 года, отразили недовольство значительной части общества состоянием дел в стране. Явка на выборах составила около 40% в первом туре и около 49% во втором. Можно сказать, что почти 50% населения не приняли участие в выборах, выразив таким образом свой молчаливый протест. С другой стороны, около 13 миллионов голосов, отданных кандидату Саиду Джелили, представляющему твердую приверженность ценностям революции, также показывают, что в стране есть немалое количество населения, поддерживающее жесткие правила режима.
Однако в настоящее время, помимо всей этой социальной поляризации, есть еще одна важная проблема, а именно вероятность внешнего вмешательства в дела Ирана. Прямое вмешательство со стороны США или Израиля может привести не к ослаблению режима, а к сплочению рядов элиты, отвечающей за безопасность. Ведь восприятие внешней угрозы является одним из самых эффективных инструментов легитимизации иранского режима. Краткий, но интенсивный ирано-израильский конфликт в июне 2025 года и участие США в этом процессе усилили эту динамику. Сообщения президента США Дональда Трампа в поддержку протестующих и возвращение на повестку дня династии Пехлеви усилили акцент режима на «внешнем заговоре». Действительно, государственные органы характеризуют последнюю волну протестов как продолжение 12-дневной войны в июне и отражают это в нарративе под названием «13-й день войны». Это свидетельствует о том, что внешнее вмешательство скорее задерживает, чем ускоряет смену режима.
Последние протесты отличаются от предыдущих волн?
Хотя экономические требования по-прежнему важны, протесты против идеологических и культурных основ режима теперь гораздо более явные. В частности, растущий фарсийский национализм и ностальгия по Пехлеви среди городской молодежи стали выражением неприятия закрытого порядка, созданного Исламской Республикой, однако этноцентричный характер этой риторики удерживает иранских турок от участия в протестах и затрудняет превращение движения в единую оппозицию национального масштаба.
В результате эти протесты не приведут к смене режима в краткосрочной перспективе, но устойчивость режима в его нынешнем виде быстро снижается. Настоящим переломным моментом станет не столько протесты, сколько период после Хаменеи. В этот период конкуренция между элитами может сделать еще более заметными этнические разломы и напряженность между центром и периферией. В этом сценарии есть много возможностей, но выделяются три наиболее вероятных варианта:
Во-первых, более жесткий переходный режим, защищающий режим под руководством силовых структур. Во-вторых, промежуточный режим, ориентированный на выживание и основанный на национальной армии (Эртеш). В-третьих, контролируемая трансформация, представляемая такими фигурами, как Хасан Рухани, которая сохраняет руководящую роль, но обновляет систему.
Таким образом, последние протесты в Иране являются не признаком революции, а признаком длительных преобразований. Режим сегодня может удержаться, но разрыв между ним и обществом не сокращается, а наоборот, углубляется. Поэтому теперь главный вопрос заключается не в том, «рухнет ли режим?», а в том, «как долго режим сможет удержаться в таком состоянии?».
[Д-р Бильгехан Алагёз, преподаватель факультета международных отношений университета Мармара].
*Мнения, выраженные в статье, принадлежат автору и могут не отражать редакционную политику агентства «Анадолу».
